|
Не берусь судить, как у девяти моих спутников по заокеанскому нашему путешествию, а у меня, впервые в жизни покидавшего родину, не шибко ладно, тревожно и грустно было на сердце в то безмятежно спокойное, умиротворяюще-кроткое августовское утро перед дальней дорогой. Просторные площади и проспекты, широкие улицы и уютные тихие переулки, тенистые сады и парки, бульвары и скверы столицы казались теперь — в их прощальном для нас значении — еще больше нарядными, трижды прекрасными. И сердце щемило при мимолетном взгляде на молодые липы Тверского бульвара, на поникшую в глубоком раздумье бронзовую голову Пушкина, на неповторимое чудо национального нашего русского зодчества — храм Василия Блаженного, на неугасимые, жарко пылающие в ярком утреннем свете рубиновые звезды над вершинами шатровых и стрельчатых башен Кремля...
Была середина августа — венец среднерусского лета. Тучи скворцов, табунясь в подмосковных полях и рощах, собирались уже к отлету. Косяки лосей с возмужалыми в канун осени лосенятами мирно паслись по зеленым опушкам. А в дремучих грибных лесах Подмосковья уже рдели багряные гроздья рябины. И осины, как жаркие свечи, кротко теплились рыжим пламенем зябко трепещущей при безветрии листвы... Таким запомнилось Подмосковье — неяркая, навеки милая сердцу краса России — перед нашим отлетом за океан. И, поднимаясь на борт воздушного лайнера, я бережно держал букет застенчивых полевых ромашек, сорванный накануне Александрой Александровной Есениной под Рязанью, в приокских лугах. — Помню, когда я девчонкой провожала вместе с родными Сергея в Америку, я подарила ему на дорогу вот такой же букет ромашек. Бери — это к счастью!— сказала мне на прощанье Александра Александровна. Кроме некрикливых, скромных рязанских ромашек увозил я с собой за океан и еще один такой же бесхитростный дар родных степей Северного Казахстана — хрупкий стебель молодой мелколистной полынки. Чуть пряный нежный запах ее всегда сопутствовал мне в моей непоседливой прежде жизни. И этот томящий душу, напоминающий о родине аромат царицы былых целинных степей не раз потом вдыхал я украдкой в полутемных ущельях гранитных джунглей Чикаго и Нью-Йорка, и на побережье озера Мичиган, в тени пышных скверов и парков по-провинциальному тихого Вашингтона, и на сверкающих неоновыми огнями улицах Филадельфии, у гранитных парапетов грозно ревущего и грохочущего Ниагарского водопада. — Внимание, товарищи!— прозвенел голос нашей бортпроводницы Тани Боголюбовой, как только заняли мы в самолете свои места.— Внимание!.. От Москвы до Брюсселя — три часа перелета. При крейсерской скорости нашего лайнера — девятьсот пятьдесят километров в час — через Ригу, Амстердам, Копенгаген пройдем напрямую, без посадки. Таким образом, столицами Латвии, Дании и Голландии сможем мимоходом полюбоваться только с высоты восьми-девяти тысяч метров. Кстати, видимость на всей трассе — вплоть до Брюсселя — отличная. Через тридцать минут после взлета — завтрак. Прс-шу привязаться к сиденьям ремнями. Через пять минут выруливаем на старт... — О' кэй! Полезный сайт!— хором отозвались многие из нас, наперебой щеголяя друг перед другом знанием английского языка, второпях почерпнутым из припасенных разговорников. |